ПОМОЩЬ  ДЕТЯМ


ВНИМАНИЕ:  В данный момент на сайте svyataya-kseniya.ru  проводятся  технические  работы. Некоторые  разделы  могут быть недоступны.

Приносим искренние  извинения за доставленные неудобства  
и надеемся на Ваше понимание.
С уважением, администрация сайта.

Сайт
самой полной информации
о Святой Ксении:





Православные праздники





РАВНОВЕСИЕ. Помощь детям-сиротам Карелии



   

Григорий Петров - "Побочная ветвь"


Новелла из цикла "Родословное древо"
Опубликовано в журнале "Октябрь"

Похоже, началось это где-то в конце 50-х годов. Именно тогда Ксана стала замечать какое-то неожиданное везение и удачу, будто кто помогает ей. Вроде того, к примеру, когда ее ни с того ни с сего вдруг накормили. Это известный поэт С. Ксана стояла возле Дома литераторов, а он как раз выходил оттуда. Она увидела его и говорит:
- Боря, я два дня ничего не ела...
Поэт тогда повернулся и повел ее в ресторан Дома литераторов, набрал ей полный стол всякой еды: салаты разные, котлеты, рыба какая-то под соусом, даже мороженым угостил.
Вообще-то Ксане все время приходилось попрошайничать. Увидела как-то в электричке знакомую писательницу, подсела к ней. Та что-то рассказывает о себе, как ей несладко живется, а Ксана выслушала ее и говорит:
- У вас не будет трех рублей?
Писательница смутилась, говорит, денег у нее нет, а вот еды она может немного дать. Ксана и этому рада.
Или в Клубе писателей. Сидит Ксана на антресолях, в нише на диванчике, внизу ресторан, тарелки звякают. Увидит какого-нибудь поэта и за ним:
- Подождите! Послушайте, что я вам скажу! Мне ваши стихи нравятся! Догонит и денег просит. Теперь с жильем. С жильем Ксана просто измучилась. Нет, комната у нее была, правда, за городом, в Перхушкове. Только хозяйка, у которой она снимала комнату, все время скандалила из-за ее поздних возвращений из Москвы. Поэтому Ксана чаще оставалась на ночь у друзей. Однажды собралась было ночевать у знакомых, а они вдруг возьми и выгони ее без всякой причины, надоела, может быть. Вслед выбросили тетради с ее стихами. Ксана так и ночевала во дворе под их окнами. Потом долго жила в ванной комнате у других знакомых, стихи там писала. Еще был случай — вымели ее. Ночевала она у одного литератора. Литератор хороший, добрый, племянница у него только злая. Литератор сказал:
- Ты видишь, Ксюша, спать негде, я тебе на полу постелю.
А утром приходит племянница и давай убираться, пол мести. И метет метелкой прямо на Ксану, будто не видит ее, будто ее нет вовсе. Так и вымела. А еще однажды попала Ксана к одной старухе. Оказалось — бывшая горничная князей Голицыных. Заплатила ей за жилье, все, как полагается. А старуха на эти деньги напилась и ну скандалить. Все рукописи ее изорвала, а потом и вовсе в драку полезла.
Ксана даже письмо в правительство писала:
«Уважаемые товарищи! Пишет вам поэт Ксения Н. До войны мои стихи печатали в журналах и газетах. У меня готова книга, написанная белым стихом. Но после войны меня перестали печатать. Говорят, белый стих непонятен массам. Дескать, форма белого стиха больше относится к декадентской западной манере, а не к нашей простой действительности. А белым стихом еще в Киевской Руси «Слово о Полку Игореве» написано. И былины рассказывались. И странники акафисты пели тоже белым стихом. Зарифмованные же стихи создавали скоморохи, люди характера желчного и с недобрым глазом. Сейчас у меня груда стихов и больше ничего нет: ни площади, ни средств к существованию. За городом жить больше не могу — нет денег платить за комнату. Сплю у друзей под роялем, на полу. Физически я работать не могу и письменную работу делать тоже не могу: дрожат руки, и быстро устаю, слабость. Врачи говорят — травматический энцефалит. Да и мысли направлены в сторону стихов, а уж на остальное сил не остается. Свои-то стихи я хотя и медленно, и с трудом, но все-таки записываю. Прошу вас, прочитайте их, пожалуйста. И если они заслуживают внимания, то, может, государство даст мне пенсию. Желаю вам здоровья и сил».
Ответа на ее письмо никакого не было. И вот вдруг — случай. Сидит она как-то на скамейке в садике возле Литературного института. Ксана туда часто ходила сидеть. Перед ней человек какой-то в синем халате, не старый еще, метет дорожку. Пыль во все стороны. Метет и приговаривает:
- Кайся, кайся, окаянный грешник!
Потом вдруг видит Ксана — метла у него из рук падает, а сам он на скамейку опускается и глаза закрывает, вроде как плохо ему. Ксана тогда подходит.
- Вы дворник? — спрашивает.
- Нет, я писатель,— отвечает незнакомец.— Мефодий Антонов. Слышали такого? Теперь уже и не услышите. Книгу мою из плана выбросили.
— Ну это не беда,— говорит Ксана.— Меня вон сколько лет не печатают — и ничего.
Потрогала она его голову.
— Да у вас жар, — говорит.— Вам лечь надо.
Комната Мефодия была здесь же, в здании института, только вход с другой стороны. Отвела Ксана Мефодия в его каморку, уложила в постель. Кровать у Мефодия чудная: в ногах разные металлические предметы подвешены — крышки, кастрюльки, кружки. Тронешь ногой — звенят, как на колокольне. Стала Ксана чаем его поить, Мефодий с боку на бок ворочается, бормочет:
- Ты думаешь, я простой человек, безродный? Ничего подобного!
Вроде как бредит в жару. И опять:
- Ты думаешь, я простой человек? Нет, голубушка! Сам-то я орловский, у меня мать в Орле. Но предки мои важные были!
И достает из-под подушки портрет какого-то господина, выдранный из старой книги,— мундир, бакенбарды.
— Кто это? — спрашивает Ксана.
— Действительный статский советник Андрей Иванович Антонов,— отвечает Мефодий.— Чин четвертого класса. По Табелю о рангах Российской Империи соответствует чину генерал-майора! Вот так вот! Это и есть мой предок! Служил в экспедиции заготовления бумаг для государственных ассигнований.
— Очень интересно,— говорит Ксана.— Когда же это было?
— Восемнадцатый век, голубушка, императрица Елизавета Петровна. Вот о нем, об Андрее Антонове, я книгу и написал. Он ведь круглый сирота. Приемная мать — Прасковья Антонова, унтер-офицерская вдова. А крестной матерью-то его, крестной матерью, знаешь, кто был? Блаженная одна, юродивая, Ксения Петербургская.
Ксана не знала, бредит Мефодий или нет. На всякий случай спрашивает:
— Как же это так?
— А вот так, очень просто. Прибегает блаженная к Прасковье Антоновой. «Вот ты сидишь, Прасковьюшка, чулки штопаешь, а не знаешь, что Бог сына тебе послал! Спеши скорее на Смоленское кладбище, не мешкай!» Кинулась Прасковья из дома, возле Смоленского кладбища — толпа народу. В чем дело? Какой-то извозчик сбил женщину, а она беременная. Тут же на улице и разрешилась от бремени. А сама скончалась. Прасковье жалко новорожденного, взяла к себе. Кто отец, кто мать — так и не узнали даже в полиции. А сирота вырос, вот он — Андрей Иванович Антонов.
И Мефодий толкнул ногой спинку кровати, зазвенели подвески.
- Стало быть, и выходит — блаженная Ксения вроде как крестная ему. Она и потом всю жизнь опекала его. Даже после своей смерти. У меня в книге глава есть, так и называется: «Чудесная помощь».
Ксане очень хотелось спать, но она все-таки просит Мефодия рассказать.
- Ну что ж, слушай,— сказал Мефодий.— Андрей Иванович женился, жена - красавица, дочь у них. Вот полковник один сватается, назначили день свадьбы. Перед этим отец с дочерью поехали на могилу блаженной Ксении, отслужили панихиду, долго молились. И что же вышло? Накануне свадьбы жених отправился в Главное казначейство получить какие-то деньги. Там часовой вдруг уставился на него и тихо так говорит казначею: «Разрешите, ваше благородие, сказать этому человеку несколько слов». Подходит к полковнику и спрашивает: «А ты, братец, как сюда попал?» Полковник так и сел. Оказалось, никакой он не полковник, а беглый каторжник. Часовой этот несколько лет назад сопровождал его как конвойный в Сибирь на каторгу. Тот бежал, зарезал по дороге какого-то полковника, взял его одежду, документы, деньги и явился в Петербург. Так моя прапрабабушка была спасена. Она потом вышла замуж за достойного человека. Оттуда и идет наш род.
Потом Мефодий опять вроде как бредит:
- Ты думаешь, я простой, безродный? Орловский я, но не безродный! Порода у нас!
В этот день Ксана так и осталась в каморке Мефодия, на раскладушке легла. И потом она стала все время жить у Мефодия, не надо было ходить, искать ночлег, клянчить. Такое вот ей везение вышло.
И, наконец, самая главная ее удача. В одном журнале давно уже лежали ее стихи, все никак не могли напечатать. Сколько раз заходила она в редакцию, ей говорят: еще не решили. Однажды как-то приходит она, видит — двое стоят, разговаривают. Один длинный, тощий, другой пониже, с трубкой, усики небольшие. У длинного в руках Ксюшина тетрадка со стихами, Ксана ее сразу узнала. Стала она в сторонке, слушает.
- Чудесно! — говорит длинный и тетрадь ее листает.— Что за стихи! Чудо, да и только! Даже непонятно, откуда что берется.
Усатый трубку раскуривает:
- Вообще-то ведь это совсем разное: стихи и их автор,— картавит он.— Все-таки она, извините, идиотка. Поймите меня правильно. Я в самом высоком значении. Как у Достоевского. Согласитесь, это не то же, что в кухонной ссоре.
- Что поделать? — вздыхает длинный.— Обыкновенная юродивая, как все настоящие поэты.
Ксана тут подошла к ним и говорит:
— Спасибо вам! Спасибо, что так хорошо говорили о моих стихах!
Но это все было раньше. А тут на днях заходит она в редакцию, а ей говорят — будем печатать в ближайшем номере. Ксана даже не поверила сразу. Вышла она из редакции и пошла в Александровский скверик. Там горка у Кремлевской стены, дети катаются, кто на санках, кто на лыжах. Ксана попросила у одной девочки санки и до самого вечера каталась. К Мефодию в этот день она уже не пошла. Заявилась к тому самому поэту С., который накормил ее в Доме литераторов.
— Я сегодня ночую у вас,— сказала она.
У поэта квартира большая, они вдвоем с женой живут. Ну накормили ее, устроили спать на диване. А как улеглись, Ксана и говорит:
— Мои стихи будут в ближайшем номере.

— Поздравляю, давно пора,— отзывается С.
- А до сих пор меня потому не печатали, что я дочь белого офицера.
- Этого еще не хватало! Как же это так? — говорит супруга С.
- Кто мои родители — я раньше не знала,— стала рассказывать Ксана.— Воспитали меня пожилые люди — муж и жена. Помню только, что иногда ко мне приезжала красивая дама, хорошо одетая, и привозила дорогие подарки. Кто эта дама — мне не говорили. Еще помню — привезли меня в какой-то лесной скит. Народу много. Священник поднял меня на руки и перекрестил мной всех собравшихся. А однажды ночью является ко мне офицер в белогвардейской форме и говорит: я твой отец. Меня, говорит, на юге убили, под Кореневкой, там и похоронен. Я, говорит, думал, что ты умерла, а ты, оказывается, жива-здорова. Фамилия его Петров. А у меня-то фамилия совсем другая. Как же теперь быть?
- Ты что же, разговаривала с ним? — удивляются хозяева.
— Он ко мне часто приходит,— отвечает Ксана.— рассказывает о себе. Их три брата было Петровых. Старший, Григорий,— священник, за границу уехал после революции. Младший, Петр, здесь остался. А отец мой — средний, Иван Спиридонович, в Добровольческую армию ушел.
На другой день хозяева уезжали за город, в Дом творчества, Ксану оставили дома смотреть за квартирой. Устроилась она в кабинете С., думала поработать над своими стихами, а в кабинете полным-полно книг. Стала она в книгах рыться, одна интересней другой. И вот под конец наткнулась на старую, совсем ветхую книгу, в руках рассыпается. Ни начала, ни конца в книге нет, названия тоже. И язык какой-то странный. Вроде буквы русские, а ни одного слова разобрать нельзя. Но в книге главное — картинки. Стала Ксана их рассматривать, открывает одну страницу, другую — да так и оторопела. Потом подошла с книгой к зеркалу и долго себя разглядывала.
- Нет, этого не может быть! — сказала она. Снова смотрит то в зеркало, то в книгу.
- Это же ведь я!
И точно — если приглядеться, на картинке в книге полный ее портрет. Невысокая, плотная, лицо круглое, скуластое, глаза широко расставлены.
- Прямо чудеса! — пожимает Ксана плечами.— Как я сюда попала? Стала она смотреть дальше, еще больше удивляется. Вот вроде ее отец,
офицер Добровольческой армии, фуражка, шинель, очень похож. Вот мальчик в белой панамке. Пригляделась Ксана — это же ее сын Кирюша, в детском доме он сейчас под Москвой. Вспомнила она, как выписали ее с Кирюшей из роддома, а идти ей некуда. Спасибо людям, нашли место в Доме матери и ребенка в Рязани. Через год вернулась она в Москву с Кирюшей на руках. Завернула Кирюшу в одеяльце, пошла на Тверской бульвар. Села на скамейку, сидит. Тут ее увидел один известный художник. Его студия напротив бульвара была. Привел к себе, с женой познакомил. Жила Ксана у них какое-то время. Художник все рисовал ее портрет. А потом жена его позвонила в Союз писателей, Кирюшу устроили в Дом ребенка под Москвой. Ксана каждую неделю к нему ездит.
Смотрит Ксана картинки в книге, сама думает: «Господи, как во сне!» Вот она в Киргизии. Это когда война началась. Там она ходила по дорогам, собирала милостыню. Местные называли ее дервишем, потому как она всегда бормотала себе под нос стихи. Они делились с ней лепешками и вяленой бараниной. Вот Ксана в горном кишлаке, вот в Ташкенте. Там известные поэты из Москвы приютили ее, вымыли, накормили. А как кончилась война, отправили в Москву.
Были в книге и другие картинки. Какая-то женщина в кофте, босая. Вроде как нищая побирушка. Ксана долго смотрела книгу и все никак не могла прийти в себя. А ночью к ней снова явился отец.
- У меня книжка есть, где ты нарисован,— сказала Ксана. Показала она отцу картинки, тот говорит:
- Это как раз под Кореневкой и было. Там Сорокин со своими отрядами вышел к нам в тыл. Едва не перерезал Добровольческую армию пополам. Вот смотри — конница Сорокина несется на наш третий взвод. Я этот момент хорошо помню. Поручик Вербицкий, командир взвода, командует: «По кавалерии пальба взводом!» Потом неожиданно: «Отставить! Поручик Петров, два наряда вне очереди!» Оказывается, я поспешил, испортил стройность ружейного приема. А конница совсем рядом, пыль, топот. Вербицкий снова как ни в чем не бывало, спокойно так: «По кавалерии пальба взводом!»
- Ну и что? — спрашивает Ксана.— Получил свои два наряда?
- Не успел. Меня же убили там, под Кореневкой,— отвечает отец. Потом смотрит другую картинку — бой идет.
— Знаменитая атака дроздовцев — без выстрела, во весь рост. А у нас в строю — гимназисты, реалисты, кадеты. Дети Добровольческой армии. Мальчики, по пятнадцать лет. Мы их звали «баклажками». Одного, помню, убили, на груди нашли крестик серебряный и тетрадь со стихами.
Через неделю, когда хозяева вернулись, Ксана спрашивает:
— Что это за книга у вас?
- А кто его знает? — отвечает С.— По наследству досталась. Дед у меня чернокнижник был. Все кудесничал и ворожил. Все говорили — с дьяволом знался. Вот от него и книга.
Когда через день Ксана уходила от них, она взяла книгу с собой. «Зачем она им? — думала она.— Она им не нужна». Пришла к Мефодию и показывает книгу.
- Я тоже человек не простой,— говорит.— Про меня вон в книге нарисовано.
Мефодий посмотрел картинки:
- Все ясно. Гадательная книга прошлого века. По ней предсказывали будущее.
Он полистал страницы, увидел рисунок босой женщины.
- А я знаю, кто это! Это Ксения Петербургская и есть, блаженная. Крестная моего предка.
- Не может быть! — говорит Ксана.
— Да точно она! Вот тут дальше рисунки. Это же Петербургская сторона. Где блаженная жила. Вот пожалуйста — Тучков мост, Крестовский перевоз, Каменноостровский проспект. А это вот улица Андрей-Петрова.
- Как это — «Андрей-Петрова»? — удивляется Ксана.
— Вот смотри — на рисунке свадьба. Молодая дворянка, красавица с русой косой, двадцать три года, Ксения Григорьевна. И придворный певчий в чине полковника, Петров Андрей Федорович. Поет в церковном хоре при дворе императрицы Елизаветы Петровны. Поженились они и жили на этой самой улице. Дом у них свой был. А любили уж они друг друга так, что и передать невозможно. Только жили они в своем счастье совсем недолго. На четвертый год Андрей Федорович заболел «жаром» и сгорел. Вот на рисунке похороны. Ксения идет за гробом в мужнином платье. Камзол, кафтан, картуз — все мужнино. И всем говорит: «Нет, Андрей Федорович не умер. Умерла Ксения Григорьевна. А Андрей Федорович здесь, перед вами, и будет жить вечно». «Молитесь за упокой души рабы Божией Ксении,— говорила она на кладбище.— Бедный Андрей Федорович! Осиротел, один остался на свете!» С тех самых пор она не откликалась на свое имя, только — Андрей Федорович. Народ, конечно, сходился смотреть на нового Андрея Петрова. Вот и прозвали улицу — Андрей-Петровой... А здесь Ксения раздает свое имущество бедным,— перелистывает книгу Мефодий.— Нижнюю комнату в их доме снимала та самая унтер-офицерская вдова Прасковья Антонова, приемная мать моего предка. Так Ксения выкинула штуку — весь дом оставила вдове. Вот она уходит. Живет подаянием, но больше копейки никогда не брала.
- Надо же такое! — удивляется Ксана.
- Что поделаешь? Чудит баба. Знакомые даже к начальству покойного Андрея Федоровича обращались — мол, образумьте ее. А начальство ничего сделать не может. Дескать, Ксения Петрова в здравом уме, имеет полное право... Вот она сама раздает милостыню нищим. Себе оставляла только на баню. Дает копейку какому-то оборванцу. А на копейке «царь на коне». «Далеко на этом коне ускачешь»,— говорит она оборванцу. Тот стал торговцем, первым богачом в Петербургской стороне. А это вот Сытный рынок.
- Какое смешное название, откуда? — спрашивает Ксана.
- А это из-за Ксении. Лавочники уже знали — стоит блаженной утром зайти в лавку, взять что-нибудь, торговля пойдет бойко, большой барыш ждет. А если мимо пройдет, не заглянет, то впору вовсе лавку закрывать, удачи не будет. «Нет, братец, не зайду к тебе, ты покупателей обвешиваешь, бедных обижаешь». И вот лавочники стали друг перед другом стараться — кто больше бедным поможет. Ну и стал рынок прозываться Сытным...
А на этом рисунке знакомая блаженной Ксении. Девица хоть куда, все при ней. Только и мечтает о муже. Приходит к ней Ксения: «Эх, красавица! Ты тут кофе варишь, а муж твой жену хоронит на Охте! Беги скорей туда!» Ну девица, понятно, бежит. Видит — похоронная процессия. Молодой вдовец рыдает. А как могилу засыпать стали, упал без чувств, прямо на руки этой девице. Познакомились они, через год поженились...
Вот блаженная на улице. Как раз Сочельник Рождества Христова. Ходит она, плачет и приговаривает: «Пеките блины! Пеките блины! Скоро вся Россия будет блины печь!» Никто понять ее не может. «Что ты плачешь, Андрей Федорович?» — спрашивают. А двадцать пятого декабря известие: скончалась императрица Елизавета Петровна...
Вот на этой картинке — Смоленское кладбище, церковь строят. Блаженная Ксения по ночам тайком кирпичи носит. Все беспокоилась, чтобы фундамент хорошо укладывали. А потом уже, перед самым восстанием декабристов, наводнение было сильное. Кладбище все разрушено. Памятники повалены, надгробные плиты сдвинуты, деревья вырваны с корнем. Кресты с могил унесены аж на Выборгскую сторону. Этими крестами в морском госпитале всю зиму печи топили. А Смоленская церковь устояла, одна только и уцелела. Вспомнили тогда, как блаженная говорила: «Много придется вынести, но устоит, ничего...»
А это часовенка над могилой блаженной Ксении. Надпись там: «Кто меня знал, да помянет мою душу для спасения своей души. Аминь».
Допоздна Ксана с Мефодием смотрели книгу. Ксана осталась снова жить в каморке у Мефодия. Днем она ходила по городу, а вечерами они с Мефодием пили чай. Приходит она как-то домой, радостная такая.
- А я на Палашевском рынке была,— говорит.
Мефодий смотрит — у нее с собой ничего нет, никакой сумки.
- Что же ты купила?
- Там всего столько — глаза разбегаются. Все, что там было,— теперь мое.
Ксана села и тут же стала выводить какие-то каракули на бумаге. Но это были не рисунки, а буквы, слова — новое стихотворение. Долго она писала, с трудом, потом прочитала вслух, Мефодий только и сказал:
— Захотели от собаки кулебяки...
Однажды Ксана никуда не пошла, сидит дома. На улице жара, дышать нечем, все окна нараспашку. Вдруг звонок в дверь. «Кто бы это мог быть?» — думает она. Открыла, в дверях женщина незнакомая — валенки, шуба, на голове платок пуховый.
— Скажи, голубка, где здесь Пирогов живет, я ищу его...
- Сторож, что ли? — спрашивает Ксана.— Это соседняя дверь, за углом.
— А ты что же, голубка, так и живешь в чужом углу? Своего нет? Ну ты не печалься! Будет тебе жилье!
А как женщина ушла, тут только Ксана спохватилась: как же так? На улице жара, а на ней зимний наряд? Пошла она тогда в соседнюю дверь к Пирогову, спрашивает: заходила ли к нему женщина в валенках и шубе? Тот смотрит на нее как на помешанную.
- Нет,— говорит.— Никакой женщины не было...

А через неделю зашла Ксана в Союз писателей — денег у кого-нибудь занять под будущий гонорар, а ее все поздравляют: комнату ей дают в коммунальной квартире. Ксана только и сказала: «Я так и думала». Она теперь уже знала, кто ей помогает все последнее время. Вечером она говорит Мефодию:
- Это все блаженная Ксения Петербургская. Это она комнату мне сделала.
Мефодий сбегал на улицу, принес вина, сели они за стол.
- Ну с новосельем! — говорит он. Потом снова книгу с картинками берет.
- Блаженной Ксении тоже вот дом предлагали. Жалели ее все. Как же так? Без своего угла, без домашнего уюта. А она от дома отказывалась. «Зачем мне без нужды страдать? Я и так счастлива как только можно. И всем довольна».
Ксана взяла у Мефодия книгу, долистала до последней страницы.
- Какая жалость, что нет конца! Знать бы, что будет дальше...
Она еле дождалась утра, помчалась по своему новому адресу. Комната ее просторная, светлая. С соседями познакомилась — немолодая уже пара, муж с женой.
- Это мне Ксения Петербургская комнату сделала,— сказала она им.— Была такая блаженная.
- Как же, как же! — подхватил сосед Лука Матвеевич.— Мы же ленинградские, блокадники. Хорошо ее знаем.
Позвали они Ксану к себе чай пить, за столом Лука Матвеевич рассказывает:
- В блокаду Ксения спасла нас. Является вдруг женщина к нам в белом платке, в руках посох. Говорит: «В следующую ночь не ночуйте дома». И пропала. Вечером мы с супругой ушли к ее сестре, в другой район. А дом наш в ту ночь разбомбило вдрызг, прямое попадание. Даже убежище, где люди сидели, накрылось. Я потом все время ездил на Смоленское кладбище, благодарил блаженную. А она только платочком белым в окошко часовни махнет.
Супруга Луки Матвеевича поддакивает:
- Блаженная Ксения всем помогает. Дочка у нас болела, это еще до войны. Пришла я к часовенке, прошу батюшку — отслужи ты мне, Христа ради, панихидку по рабе Божией Ксении да помолись за болящего младенца. Батюшка мне: «А ты сама хорошенько молись. По вере и помощь получишь». Я глупая, неученая, молиться не умею. «Господи, спаси, Ксеньюшка, помоги!» — больше ничего и не придумала. Взяла песочек с могилки, маслица из лампадки. Песочек под подушку девочке, маслицем ее смазала — гляжу, доченька и поправилась. Батюшка мне сказал: «Дивен Бог во святых Своих!»
Все эти дни Ксана ходила по знакомым и говорила:
- Вы знаете, мне комнату дали. Я теперь Кирюшу своего из детского дома заберу. Надо ему в комнате детский уголок сделать. Игрушек накупить. Вы уж дайте денег сколько можете.
Из знакомых кто денег ей давал, кто старые игрушки. Поэт С. отдал ей елочные украшения и большого Деда Мороза, правда, сильно потрепанного и с оторванной рукой. Литератор, у которого она жила в ванной комнате, отдал детскую кроватку и стульчик. Другой литератор, у которого племянница с метлой, дал одежду детскую. Вот детский уголок и готов. Ксана украсила его зелеными ветками.
В эти же дни ездила Ксана в лечебницу для душевнобольных, где муж ее жил, Афанасий Андреевич. Он сразу после войны туда угодил, как Кирюша родился. Привезла она ему пакет молока и немного сахарного песку, грамм двести. Афанасий Андреевич как раз сидел обедал. Молоко он тут же выпил, смеется и говорит:
— А молочко-то, мама, святое... Молочко-то святое...
На столе перед ним тарелка с водой, в которой плавают капустные листья. Вместо хлеба — несколько картофелин. Берет он пакет с сахаром и высыпает в тарелку, угощает Ксану:
- Ешь, мама. Капустный компот...
- Я комнату получила,— говорит Ксана. Афанасий Андреевич смотрит на нее ясными глазами:
- Ищите родственности между предметами. Привыкайте решать задачи. Ксана опять ему:
- Комнату я получила. Кирюшу из детского дома заберу.
А Афанасий Андреевич будто не слышит, все так же в глаза ей глядит:
- Падежи надо знать. Падежи бывают спьяну, сдуру и смолоду.
Под конец, как Ксане уходить, она спрашивает:
- Ты в чем-нибудь нуждаешься? Что тебе принести?
Афанасий Андреевич сразу вскочил, встал, как солдат навытяжку, руки по швам:
- Ни в чем нужды не имею!
Смотрит на него Ксана: стройный, плечистый, борода черная окладистая — красавец да и только. На шее будильник на веревке болтается.
В тот же день Ксана написала письмо в Ленинград настоятелю Смоленского храма с просьбой отслужить панихиду по рабе Божией Ксении. Отправила письмо, а через день ночью женщина какая-то к ней является — платок белый на голове, в руках палка. Коса из-под платка сбоку свисает. Взяла она в руку ветку зеленую и говорит:
- Вот зелена ветка, а скоро завянет...
Ксана гостью сразу признала по картинкам в книге и спрашивает:
- Вы — Ксения Петербургская? А женщина отвечает:
- Оставьте, не трогайте покойницу! Зачем вы ее тревожите? Что она вам сделала, прости Господи? Перед вами — Андрей Федорович!
Тогда Ксана стала показывать гостье картинки в книге. Та увидела портрет императрицы Елизаветы Петровны, оживилась:
- Простая была, ох, простая! Соберет своих фрейлин и девушек на лужайке и давай хороводы водить с песнями. Потом расстелят ей ковер в тенёчке, она спать ляжет, а фрейлина мух веером отгоняет. Зимой — игры святочные со своими девушками. На масленицу съедала по две дюжины блинов. А то еще на годовом обеде лейб-кампанцев явилась в капитанском мундире и выпила перед всеми рюмку водки.
На другой картинке — красавец в пышном костюме.
— Разумовский это, Алексей Григорьевич. Тоже певчий императорской капеллы. Не гордый был, простой. Вино только очень любил. А как выпьет — палкой дерется.
Потом наткнулись они на картинку, где блаженная Ксения в лохмотьях, в рваных башмаках. Ксана тогда поглядела на гостью и говорит:
- У меня платье есть. Мне его подарили, а я не ношу. Возьмите себе.
- Подари тому, кто без него несчастен,— отвечает гостья.— Кому оно радость принесет.
— А вам какую радость принести? — спрашивает Ксана.— Я бы очень хотела.
— Люби ближних своих. Когда я вижу доброго человека, я радуюсь больше всего. Коли ты вправду жалеешь меня — не делай никому зла. Только злоба людская мучит меня.
Гостья еще немного посидела, а потом ушла. Ночью Ксане все время снился ее сын Кирюша, каким она его видела последний раз — в белой панамке, в маечке. А под утро слышит она — будто плачет кто в комнате. Пригляделась -так и есть: отец.
- Что же ты плачешь? — спрашивает Ксана.
- Вас всех жалко, женщин,— отвечает отец.— Сколько у нас в полку женщин было! Все погибли! Княжна Черкасская, фельдфебель,— под Великокняжеской. Баронесса Боде, прапорщица,— под Тихорецкой. Рядом со мной ездила конная разведчица Ада, кубанская казачка-гимназистка. Тоже убили. Никого не осталось...
И отец вдруг запел каким-то слабым, надтреснутым голоском:
— Не плачь о нас, Святая Русь, Не надо слез, не надо, Молись о павших и живых, Молитва — нам награда.
А утром Ксана не проснулась. Ночью у нее сделался паралич сердца. Когда соседи вызвали «скорую», врачи констатировали смерть. Хоронили Ксану какие-то посторонние люди от Союза писателей, был на кладбище Мефодий. Когда опускали гроб в землю, он видел какую-то женщину в белом платке с палкой в руках, но она близко к могиле не подходила, стороной прошла.
Кирюша так и остался в детском доме. Он окончил школу, собирался поступать в университет. А тут как-то вдруг получает он открытку — приглашают в Дом литераторов. Ксане как раз исполнилось бы шестьдесят лет, был вечер ее памяти. Народу собралось много. На сцене стоял тот самый портрет Ксаны, который рисовал художник с Тверского бульвара, когда Ксана у него жила с Кирюшей. Один за другим выходили на сцену разные люди. Поэт С. сказал:
- Ксюша была большим поэтом. Ей не нужны были дача, автомобиль и другие блага. Она жила только поэзией.
Литератор, у которого Ксана ночевала на полу, а племянница вымела ее веником, тоже выступал:
— Мы не оценили Ксюшу по-настоящему,— сказал он.—Любили ее, жалели, но цену ей не знали. Все мы жили скудно. Но у каждого все-таки были дом, обед, постель. А у нее что? И только теперь я понял, что она не могла бы жить по-другому. Ибо она — истинный поэт. Благополучная и устроенная жизнь не для нее.
В конце вечера на сцену вызвали Кирюшу, все ему хлопали. Поэт С. подарил ему только что вышедший сборник стихов матери.
Все эти дни у Кирюши бывал Мефодий. Все искал какую-то книгу с картинками, но не мог найти — книга пропала, как в воду канула. Осенью Кирюша сдавал экзамены в университет, но не прошел по конкурсу. Мефодий, когда пришел к нему, даже испугался.
— Лица на тебе нет, смотреть страшно. Ну подумаешь — не поступил! Велика беда!
Кирюша только головой качал:
- Теперь мне на будущий год в армию. Могут забрать в любой момент.
- Ну и что? Вернешься из армии и поступишь.
Мефодий глядел на Кирюшу, глядел и забрал его с собой, повез в Орел, к своей матери. Дорогой он все время рассказывал Кирюше о каком-то своем предке — Андрее Ивановиче Антонове.
— Я про него книгу написал. Все никак издать не могу. Вот это настоящая беда! А тут подумаешь — не поступил!
Домик в Орле у его матери маленький, на самой окраине. Василиса Власьевна обрадовалась гостям, сразу за стол усадила.
- А у нас в городе старец блаженный объявился, юродивый,— рассказывает она.— Из Москвы приехал. Его, говорят, органы безопасности в психушке сколько лет держали, боялись, что к нему люди ходят. А теперь выпустили. Он к нам и приехал, говорит: Орел дан ему в удел. Зовут — Афанасий Андреевич. Кто он такой, есть ли у него родные, семья — неизвестно. Не говорит. У Алины Фирсовны живет. Она рассказывает: не ест ничего. Купит батон и клюквы. Клюкву потолчет, зальет водой и ест батон с этим морсом. Народ к нему валом валит. Пророк он святой. Что скажет, то и сбудется. Всё знает.
- Будто уж и пророк! — хмыкает Мефодий.— Верно, шарлатан какой-нибудь. Людей только морочит.
— Господь с тобой! — машет на него рукой Василиса Власьевна.— Такие слова говорить! Вот в прошлом году перед Пасхой была я у племянницы своей, у Тамары. Мы с ней к большим праздникам берем из храма стирать пелены, тюлевые занавески. Тут старец входит. Тамара как раз тюль гладит. Старец подходит к Тамаре, покрывает ей голову пеленой, как невесту фатой, берет за руку и ведет вокруг стола, сам поет: «Исайя, ликуй!» И все на одну ногу прихрамывает. И что вы думаете? Тамара в том году замуж вышла, и муж у нее хромает, на войне ногу повредил.
На другой день утром Кирюша с Митрофаном вышли на улицу, а перед домом, на другой стороне, старец ходит. Голова под картузом полотенцем обвязана, на шее половик-дорожка намотан.
- Что ему здесь надо? — спрашивает Кирюша.
А старец взад-вперед ходит и что-то с земли все время подбирает — склянки какие-то, коробки спичечные, обрывки газет, спички обгоревшие. Все карманы его набиты этим мусором. Тут какие-то две женщины к нему бегут:
- Афанасий Андреевич! Афанасий Андреевич! Подождите! Старец выпрямился, смотрит на них.
- Ну что вы кричите: «Афанасий! Афанасий!»? Афанас — свиней пас, Катерина— бычка!
Женщины подбежали к нему, одна из них, вся в веснушках, говорит:
— Я вас спросить хочу, Афанасий Андреевич. Сегодня ко мне должны приехать, забрать вещи. Я не знаю: отдавать мне их или нет?
Старец смотрит в сторону, бормочет:
- Когда метешь хату, мусор по углам не оставляй. Женщины переглянулись между собой.
- Не пойму я что-то, Афанасий Андреевич,— говорит конопатая.
- Да где уж понять? Ваш язык турецкий: каля-баля, а мой — польский: дзень добжий. Отдавай, отдавай, все это — навоз.
— А у меня бабушка,— говорит вторая.— Не знаю, что с ней делать. Ничего не помнит, лежит только да бранится. Врачи говорят: рак.
Старец голову кверху поднял:
- Рак — не дурак, в Царствие Небесное ведет не за так. Поправится она, здоровой будет...
Тут Кирюша с Мефодием подошли, Мефодий и спрашивает:
— Для чего это вы спички обгорелые собираете? Старец повернулся к нему:
- Ишь ты какой! Глаза, как тормоза, нос, как паровоз, губы, как трубы! Потом вынул из кармана горсть обгорелых спичек, отобрал десять штук,
обвязал их ниткой и Кирюше протягивает:
- Храни. Здесь десять заповедей. Сколько сохранишь, столько и получишь...
Говорит и так пристально смотрит на Кирюшу. А конопатая как вскрикнет:
— Ой, таракан! У вас на воротнике таракан, Афанасий Андреевич! И руку к воротнику тянет.
— Не убивай, не убивай! — отскакивает от нее старец.— Пусти в траву, пусть пасется...
Тут ребята какие-то из-за угла выскочили и давай в старца грязью кидать.
— Что вы делаете? — кричат обе женщины.
А старец подхватился и бросился прочь, ребята за ним, свистят, улюлюкают.
- И точно, шарлатан какой-то,— говорит Кирюша. — И грязный, будто с помойки.
А на другой день, только позавтракали, со стола убрали, глядь — на пороге старец. Василиса Власьевна растерялась:
- Никогда к нам не заходил... Что это с ним?
А старец вынимает из кармана морковку и Кирюше протягивает:
— Не забывай меня... Помни...
Василиса Власьевна засуетилась, стала на стол снова собирать. Так и бегает из комнаты в кухню и обратно. Старец сел возле стола, на нее смотрит: - Что вы так часто в дверь ходите? Дверями не шутят. Сюда вход свободный, а отсюда нет. На той стороне знак: ижица...
Василиса Власьевна выставила на стол все, что было: яйца, картошка отварная. Старец тарелку с яйцами от себя отодвигает:
- Покойников не ем. Яйца надо под курочку класть.
Потом отщипнул кусочек картошки и стал растирать между пальцами. Достает из кармана клочок бумаги и приклеивает его картошкой к двери. И опять к Кирюше:
- Меня скоро не будет. Не забывай меня, помни.
- Что это вы, Афанасий Андреевич! — всполошилась Василиса Власьевна.— Вы еще людям нужны...
— Нет, мама,— отвечает старец.— Это вы еще поживете. А я, мама, уже со своей смерточкой наговорился. Один раз она мне отложила, я сказал, что не готов еще. А теперь она мне уже не отложит.
Сказал и вновь к Кирюше обращается:
- Ты не переживай. Не быть тебе в армии. Примут тебя, куда поступить хочешь...
Кирюша так и обмер: «Откуда он знает?» А старец поднимается со стула, ходит по комнате и газеты старые собирает. Потом поджег их и в печку сует:
- Телеграмма Господу! Телеграмма Господу! И опять к Кирюше:
- Поступишь ты, поступишь...
И ведь что самое удивительное? Когда Кирюша вернулся в Москву, в тот же день встречает он на Моховой возле университета преподавателя, который у него вступительные экзамены принимал.
- А ты почему не на занятиях? — спрашивает преподаватель.
- Так меня же не зачислили, балла не добрал. Преподаватель как-то странно посмотрел на него и сказал:
- Приходи завтра в деканат.
На другой день в деканате Кирюше объяснили, что вышло досадное недоразумение. В приемной комиссии оказалось несколько нечестных преподавателей, которые получали от поступающих деньги и ставили им завышенные баллы. Преподавателей этих разоблачили, была даже статья в газете. Теперь списки зачисленных в университет пересмотрены и Кирюша зачислен.
Вышел Кирюша в коридор как во сне. И тут показалось ему, будто в самом конце в дверях стоит какая-то странная женщина — платок белый на голове, в руках палка суковатая. Из-под платка коса русая свисает. А как подошел он ближе — никого нет.
Дома в этот день соседка зашла поздравить его с поступлением. И дает ему небольшую бумажную иконку.
- Это блаженная Ксения Петербургская.
Посмотрел Кирюша — вроде бы лицо знакомое. «Уж не эта ли Ксения виделась только что в коридоре? — думает он.— Очень похожа». А соседка рассказывает:
- Супруг мой, Лука Матвеевич, совсем было с пути сбился. Пить стал, деньги все пропивает. Извелась я вконец. И вот ночью слышу голос: «Езжай к иконе!» «К какой иконе? Никуда я не поеду. Денег нет». «К иконе с косицей, там и мощи». Ну, поняла я, что икона Ксении Петербургской. Да разве добраться мне из Москвы в Ленинград? А через день звонок телефонный: «Приезжайте за деньгами. Ваша сестра из Швеции переслала вам немного денег». А у меня и правда сестра в Швеции. Деньги она редко присылает, сама полубезработная. Назавтра снова звонок, тот же голос незнакомый: «Есть одно место в автобусе на паломническую поездку в Псков через Ленинград». Всю ночь мучилась в автобусе. Как приехала в Ленинград, сразу в храм Смоленской иконы Божией Матери, отстояла службу. Потом к часовне блаженной Ксении. Дождь, сырость. Промокла вся, озябла. Кто-то эту бумажную иконку мне сует: «Обойди три раза вокруг часовни, читай молитву на обороте». Припала я к часовенке со слезами. А как вернулась, Лука Матвеевич в тот день ни капли в рот. Запретила ему, значит, блаженная... Вот, возьми иконку,— закончила соседка.— В память о твоей матери. Блаженная Ксения очень ей помогала, комнату вот эту сделала. Может, и тебе будет помогать.
А на будущий год весной получает Кирюша письмо. Смотрит обратный адрес — город Орел. Василиса Власьевна пишет, что старец Афанасий Андреевич скончался на Пасхальной неделе, в пятницу, в день иконы Божией Матери «Живоносный источник». Алина Фирсовна рассказывала: утром принес воды, нагрел ее, вымылся, надел чистое белье и лег в постель. Алина Фирсовна говорит ему: «Как вам не стыдно в такую погоду дома лежать? На дворе тепло, черемуха цветет, а вы лежите...» А старец ей: «Ваше до вас дойдет, а мое — до меня дошло». Потом снял с себя крестик и просит переслать его в Москву, тому гостю, который приезжал. Так и сказал — Кирюше.
«Алина Фирсовна принесла мне этот крестик,— заканчивает Василиса Власьевна.— Посылаю его тебе, Кирюша».
В конверте действительно лежал крестик. Кирюша взял его, так с тех пор и носит на себе под рубашкой. И каждый раз, как снимает рубашку, вспоминает старца Афанасия Андреевича. «Чудной был старик, Господь с ним...»
           


Поиск  по  сайту:
 
Адрес  Часовни
Святой Ксении:

Санкт-Петербург, В.О.
ул. Камская, д. 24
(Смоленское кладбище)
Тел.: +7(812) 321-14-83



«Часовня Святой Блаженной Ксении Петербургской» на Яндекс.Картах


Координаты для GPS-навигатора:

Широта: N 59°56′39.46″ с. ш.(59.944294) Долгота: E 30°15′4.29″ в. д. (30.251193)



Смоленский Приход в Санкт-Петербурге
на Wikimapia





    
через
День Святой Ксении Петербургской
РБК-Информер




 Как Вы оцениваете наш сайт?





Результаты



Поиск в православном интернете:



Храни  Вас  Господь!

Официальный сайт Русской Православной Церкви / Патриархия.ru Смоленский приход: stxenia.spb.ru   Яндекс.Метрика  
   ©  "Святая-Ксения.РФ" 2011-2017
ВНИМАНИЕ:  В данный момент на сайте svyataya-kseniya.ru  проводятся  технические  работы.
Некоторые  разделы  могут быть недоступны.

Приносим искренние  извинения за доставленные неудобства  и надеемся на Ваше понимание.
С уважением, администрация сайта.
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS